Грузили ее вместе с полушубком, точнее на нем, кто- то сел по бокам. Сани ехали неровно, иной раз их тащило боком, стукало, видно, о заборы, тенористый голос весело матюгал неловкую конягу. Потом был долгий спуск, шум города. Эти роды четвертые в Машиной жизни и самые тяжелые. Помогал родам и принимал ребенка седоволосый врач со шрамом через всю левую щеку. Он спокоен и опытен, кабы не его мастерство, неизвестно, чем бы все закончилось для мамы и ребенка. Сын, а кто сомневался, что так нетерпежно, нарушая природные нормы, рвался в жизнь людскую, выпростался из матери, а не орет и вообще не дышит, маленький, синий, запутан пуповиной… и ни звука, ни дыханья.
Фронтовой еще доктор, Аркадий Семенович сноровисто произвел все необходимые действия, потом хлопнул по попке, дунул в носик, вот тогда малыш огласил родильное отделение, больницу, город и весь мир своим первым криком: здравствуйте, люди, радуйтесь, я пришел к вам. Добрая улыбка изогнула лицевой шрам доктора заковыристой дугой. Он долго держал рожденного человечка на руках, когда в детском оре возникла пауза, сказал замечательные слова: «Живи, парнишка, на радость родителям и всем людям».
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
«Эта хто же такое отчебучил, што ребятенки недоношенные квелые, плохо едят и плохо растут? Язык бы поганый тому балаболке урезать вполовину», – так умилялась баба Оля, наблюдая, как младший внучок иссасывает Машину грудь. И в самом деле, Виталий на диво быстро наедал недобранные во чреве мясы, к своим при рождении двум кило с семью сотнями граммов. Быстро рос, в год освоил ногохождение – надо спешить, вокруг такая интересная жизнь. И бабка Оля интересна. Мала росточком, всегда повязана под подбородком белым в горошек платком, подвижна и весела. А какую вкуснотищу дает внуку, убаюкивая его в люльке. Хлеб, жульканный старушечьим ртом, с жевательным табаком вперемешку, завернутый в марлю, с детский кулачок объемом и засунутый в орущий роток. Чудодейственная соска – роток начинал интенсивно насасывать, глазки смыкались, все, засыпал ребятенок.
Когда подрос Виталий, мама рассказала, чем усыпляла его бабушка Оля. Сын брезгливо поморщился, ну и зря, вырос на этой смеси, чего теперь перекашиваться.
В молодости зуб сильно болел у будущей бабки, чего только не перепробовала, а табак жевательный успокоил. С тех пор и по самую смертушку жевала, то же курение, а дыма нету. Нянчилась и нянчилась бабка Оля, вроде всегда тут была. Не всегда, всего с год до евонного рождения объявилась, не одна, с сыном Степой, братом Федора,и женой Степановой Анной.
