Бессмертные строки, облеченные в звуки, заполняли замкнутое пространство закупоренной выработки. Мрак недр настороженно внимал, принимал в себя и сглатывал – эха не было. Но голос Павла креп, мужественен, переполнил чертог мрака… и темнота слабыми подголосками начала вторить окончаниям слов.
– Ночь тиха, пустыня внемлет Богу
И звезда с звездою говорит.
Картина жанра фантастики. Пять сотен метров в глубь земли, обваленный кротовый ход, на оставшемся аппендиксе лежат трое изувеченных людей, рядом с ними парнишка сидит, голый по пояс, уперся гаснущим светом фонаря в борт… и поет громко, с вызовом и не боится не глубины, ни темноты, ничего, он поет.
Паша разошелся, спел потом «Я встретил Вас и все былое», «Вот мчится тройка почтовая» и есенинские романсы, когда еще доведется петь для столь благодарной аудитории. Вот такой сольный концерт «во глубине сибирских руд».
∗ ∗ ∗ ∗ ∗
Не выдерживала пружина сжатия, сознание мерцало на угасании, когда он услышал шум или почудилось, стоял у погрузочной машины, повернул светильник с головой к завалу, обшарил все тусклым светом, нет, без изменений. Еще время прошло, опять шум, может, в ушах! да нет, железо о породу лязгает. И возник свет под кровлей, потом зашуршала породная масса, неужели опять высыпется, уже не верилось в хорошее. А свет чертил кровлю, множился. Паша сел прямо на грунт, но уснуть не дал голос:
– Эй, есть кто живой?
– Все, мужики, нас откопали, — хотя знал, что они в отключке все и вряд ли слышат, пошел на голос. Грузная фигура скатывалась сверху, скальный обрубок челюсти под козырьком каски – Котов.
– Пашка! Зотов, живой, бродяга! А Лукич, мужики?
– Вон, за машиной лежат, живые, только поранены сильно. Скажите, Сергей Иванович, сколько мы здесь пробыли?
– Четвертые сутки доходят, Пашенька. Ты сам-то дойдешь? А ребят сейчас выносить будут.
– Я помогу.
– Иди-иди, помощник, на ногах еле стоишь. Хлопцы, помогите парню.
Сверху набегали светильники, скатывая осыпь, Пашку взяли двое под руки, потащили вверх.
– Мужики, да я сам в состоянии, я не ранен.
Но отпустили его уже по ту сторону завала. Много народу, техники, все гремит.
– Паша, ты дойдешь до ствола? – Знакомый кто-то, из спасателей, а мозг не узнает.
– Дойду. – На программе автопилота дошел, клеть ждала, клетевая смотрела скорбно, но ничего не спросила. Приехали, вышел Пашка из рудного двора. Шибко резок Божий свет для отвыкших глаз, он закрыл левый, а правый прикрыл. Пустынно, в щелочку глазную видно все прилегающее к руддвору пространство. Там что? Две «Скорые» стоят, а там? По широким ступеням лестницы от комбината бегут! Степановна, Лукичова супруга, за ней высокая полная молодка, не Света ли, вот Пете подарок. А за ними? Мама, мамочка, рядом Ленка, на руках его сын, в синих ползунках, видать, новые, таких не было …
Из-за облака выкатилось Солнышко, вошло в прищур глаза, плавя паучьи нити ресниц, заполнило глазницу и … покатилось со слезой, Павел закрыл и этот глаз. К нему бежали уже и от «Скорой», а он стоял с закрытыми глазами и слезы выдавливались из-под век часто-часто.
От Солнышка слезы? А может? Может, Пашка, еще как может и не надо стесняться. Это жизнь! Горькая и сладкая, но всегда прекрасная!
Выжили!
Петр,
Алексей,
Лукич…
