Она держала у самого рта ладошки, сложенные почти как у мусульман во время молитвы, держала у открытого полногубого рта свои худые покрасневшие ладошки и дышала на них. Она, вероятнее всего, недавно вошла сюда, пальцы не успели еще отогреться, еще болели. Отзвук той боли запечатлелся на полудетском лице. Капюшон куртки она откинула уже назад, из-за плеча была видна опушка капюшона, грязно-белая и с такими продергами в мехе, какие бывают у задиристого кота после серьезной потасовки с «приятелями» на почве ревности. Недлинные, густо-рыжие пряди окаймляли удлиненное худенькое лицо с богатой россыпью конопушек.
Он бы прошел мимо, подчерствело и его сердце в хапужной атмосфере последних, уже немалых лет, хотя успел заметить заношенные фетровые бурки, явно не способные защитить девчоночьи ножки от серьезного холода, и даже на вид тонюсенькие колготки, только имитирующие защиту. Прошел бы, не хватит жалости на всех, но она подняла на него глаза. Взгляд!
Тряхануло сердце саднящей болью. Он когда-то видел такой! Он ощущал его на своем лице! Такой взгляд буравил дыру в его сердце! Но где, когда, у кого был такой взгляд?!? Этот взгляд, оказывается жил в нем и саднил, просто он притерпелся, сжился и не замечал его, вроде, даже забыл.
В тамбуре хорошее освещение и он отчетливо видел серые, с изумрудинкой глаза, ну в точь как те, но чьи, где, когда? И взгляд! С вызовом, но лишь внешним, а под ним недетская душевная боль, тихо плачущая в недоуменных детских очах.
-Дед, ты нашарь там мне десяточку.
Это к нему? Он растерялся: «А?».
— Ты глухой, што ли? Десятку говорю, нашарь в кармане, не пожалей.
А он пришиблен окатившей его чужой душевной болью и говорит невпопад.
— Тебя как звать?
— Тебе зачем? Может, тебе за десятку всю жизнь свою рассказать?
— Ну а все же?
— Дед, иди-ка ты, куда шел.
И взгляд убрала, потеряла к нему интерес. Но он не мог уйти, саднина не позволяла.
— Слушай, пойдем ко мне домой, я тебя накормлю домашними пельменями.
Взгляд вернулся, с разыгравшейся изумрудинкой, скрытого плача не углядывалось.
— Дед, без булды? Домашними пельменями?
— Ну што за словечки такие? Сказал же, домашними.
Шибко, видать, оголодала, коль пошла с незнакомым мужиком к нему домой, даже не спросила, с кем он живет в квартире. Правда, некоторую опаску она высказала, но скорее шутливо-иронично, когда вышли на крыльцо.
— Дед, а ты не обманешь, вдруг ты педофил и вот так, обещаниями, заманиваешь свои жертвы?
— Болтаешь че попало, лучше накинь капюшон и на вот, мои перчатки надень. Взглянула удивленно и с интересом, перчатки взяла.
