— Она не может сейчас говорить.
— Скажите, кто вы и што с ней?
— Это медсестра, у ней пробита голова, вероятнее всего, сотрясение мозга.
— А она в сознании?
— Да, но в шоковом состоянии и очень слаба.
— А где она?
— Мы везем ее в двадцать девятую, в травматологию.
— Спасибо.
Пахомыч сложил в пакет свои комнатные тапки, снял с вешалки легкую куртку.
— Ты куда?
— В больницу.
— Я с тобой.
— Нет, ты будь дома и на связи, мало ли что.
* * *
Он привез Наташу домой на такси, когда легкий сумрак уже разливался в воздухе.
Всю дорогу до дома, стоило ему посмотреть на ее забинтованную в виде старушечьего чепчика, с бантиком под подбородком, голову, а сзади вдобавок болтался хвост волос, его начинал разбирать смех, несмотря на весь трагизм положения, он отворачивался, а когда поворачивался все начиналось опять. Она, глядя на него, тоже начинала слабо улыбаться, однако даже слабая улыбка получалась кривоватой от боли.
— Егор, ну перестань, как не стыдно смеяться над раненым.
— Прости, но не могу удержаться, глянула б ты на себя в зеркало, ты сейчас как древняя бабуля в чепце перед отходом ко сну, вот только хвост сзади ни к месту.
— Тебе смешно, а мне не до смеха.
— Да я понимаю.
Он все же подавил смешливость, потому что подумал, что могло кончиться куда хуже, чем рассечение кожи и сотрясение мозга.
— Слушай, ты, может, вспомнишь, с какого балкона прилетела эта бутылка?
— Да говорю же, я не посмотрела, только слышала пьяный хохот, а потом вдруг удар и в глазах потемнело.
— Ты шла под окнами?
— Нет, по дорожке.
— Выходит, целенаправленно кидали, попасть хотели в человека. Ну, мразье, узнать бы кто, я б его…
Такси остановилось у подъезда, Пахомыч расплатился, помог Наташе выйти.
— Егор, проводи меня домой.
— Нет, Наташенька, ночевать ты будешь у нас. Ленка ждет, беспокоится о тебе.
Она остановилась и даже попыталась забрать свою руку у него. В неживом свете светильника на бетонном столбе ее горькая усмешка выглядела зловещей, да еще этот чепец, он тоже отливал неестественной белизной.
— С чего это вдруг такая забота? – в голосе плакала боль душевная. А Егору стало очень неуютно, и от усмешки, и от прорвавшейся боли ее, а еще больше от стыда за себя, сердце закоробилось.
