— Наташенька, прости меня.
У ней закружилась голова, потому что она поднесла свободную руку к виску и потерла пальцами кожу.
— Не надо, Егор, ничего не надо. Меня сын зовет к себе, вот пойду в отпуск, съезжу к нему, посмотрю, а потом, может, продам квартиру и уеду туда жить насовсем. Он жениться собрался, посмотрю его невесту. Никому я, кроме него, не нужна, буду внуков нянчить на старости лет.
Обида ее изливалась. Хотела шагнуть, но ее повело в сторону, она крепче сжала его руку, а он свободной рукой обхватил ее за талию.
— Пойдем, сядем на лавочку, — довел, приобнимая, до места сборища подъездных старушек. Сейчас это место свободно, осторожно усадил Наташу.
— Голова кружится?
— Немножко.
— А почему они все же не положили тебя в больницу?
— Как будто не знаешь? Мест нет, щас с инфарктом-то не всегда кладут.
— Но у тебя же сильное сотрясение.
— Ну и што. Рентген показал, пролома черепа нет.
— Да, здравоохранение у нас стало здравоубиением.
Внезапно налетел не совсем еще летний ветерок, кряжистая раскидистая береза за лавочкой, ветви которой свисали почти до голов сидевших мужчины и женщины, встрепенулись от предночной дремы, всполошено зашуршали молодой листвой.
Наташа перекрестно взялась кистями рук за локти и зябко помяла их, она была в легкой кофте с короткими рукавами
— Пойдем потихоньку, а, Наташ? А насчет твоих слов о том, што ты никому не нужна, забудь и выбрось из головы, тем более, она у тебя раненая. Ты нужна мне и Ленке. На днях пойдем в ЗАГС и подадим заявление. Я хочу, штобы все было по-настоящему.
Полные плечи женщины внезапно содрогнулись и заходили в беззвучном рыдании(?), смехе(?) и по голосу, зазвучавшему следом, не понять.
— Боже мой, боже мой, мне надо было подставить голову под бутылку пьяного дурака, попасть в руки хирурга, штобы наконец-то услышать эти слова!
И только потом хлынули слезы, с мелким сотрясением плеч.
Мужики часто теряются, когда женщины начинают плакать.
— Наташ, ну што ты, ну перестань, все будет хорошо.
Не зря говорят, что не знаем мы, как слово наше отзовется. Вот они и отозвались криком почти степени остервенелости, ибо слезы еще не успели смыть с души обиду.
— Да! Все будет хорошо!? А, может, у меня все перегорело уже!? Может, у меня пустота уже внутри?!
Он еще больше растерялся.
