Резануло слух Пахомыча ее вульгарное выражение, близкое к бранному, он невольно поморщился, не любил, когда женщины, а тем более, юные особи так выражают свои эмоции. Но не стал заострять внимание на неэстетичности ее речевых оборотов, другая проблема, несравнимо весомее, вдруг возникла. А что дальше делать?
Он сразу как-то не подумал об этом, подразумевая, видимо, что она поест и отбудет восвояси, исчезнет из его жизни так же неожиданно, как и появилась. Он внутренне, оказывается, боялся этого, боялся отсечь вдруг свившуюся меж ними нить, но и боялся себе в этом признаться. А она озвучила желание поспать, надо понимать, до утра, на дворе-то уже вечер.
— А ты, вообще-то , собиралась сегодня домой возвращаться?
— Седня не собиралась, думала у Райки заночевать.
— Так, а теперь?
«А голосишко дрогнул».
Она расположила лицо между сложенными в кулачки ладонями. Оперлась локтями о стол, коротковатые рукава вылинявшего платьица задрались, обнажив худые руки с косо-длинной подсохшей царапиной на одной.
— А давай я у тебя ночую.
Она смотрела с такой детской жалобностью, которая только и способна растопить человеческое бесчувствие, изумрудинки зрачков излучали тревогу от возможности отказа.
И не давая ему возразить или сразу не согласиться, напористо продолжила.
— У меня и денег нет на проезд.
Он что, зверюга какой-то бессердечный разве – выгонять девчонку в ночь, в холод, в никуда? Просто все получилось неожиданно. Но надо решать и было чувство, что предстоящее решение окажется очень важным. Ее взгляд молил и жалобил, возросшая к немалым годам чувствительность, если не сказать сентиментальность, тоже влияет на поступки немолодых людей.
— Рази я против, ночуй.
Если бы она просто заорала «Ур-р-а-а!» это б ладно, так нет, она чуть стул не грохнула на пол, когда подскакивала с него, а потом кинулась к Пахомычу и, подымаясь на цыпочки, из-за невысокого росточка, обчмокала седую щетину на скуле.
— Ну будя, будя, егоза.
Ах, эта чрезмерная чувствительность, так и норовит давануть слезу, это ни к чему, надо ее перешибить чем-то.
— Ты это, иди-ка в ванну, ополоснись, а потом уж и спать завалишься. Пойдем, я тебе покажу, где што.
В ванной комнате Пахомыч показал ей чистое полотенце, спинодерку, как он называл мочалку, потом принес ей из темнушки старые шлепанцы дочери.
— Ну, все, грейся, мойся, а я пока приготовлю тебе постель.
