Ленка вдруг почему-то угнула голову вниз, так что видна стала ее макушка, она стояла спиной к ванне, опираясь бедрами о край, вид был виновато-просительный. И голос соответственный.
— Пахомыч, у тебя какой-нибудь, ну, ночнушки, што-ли, женской не найдется?
Трудно давались эти слова девчонке, оттого и головенку приклонила.
— Я хотела нижнее простирнуть, а надеть тогда мне нечего.
Егор Пахомыч почти жизнь прожил, да и ой какую несладкую, с блюд дорогих не едал, из кубков серебряных не пивал, а вот дерьма всякого наглотался невпродых, и научила его житуха такая относиться с состраданием к нужде людской. Все он увидел: и дырки в колготках ее повыше пяток, и платьице маломерное заношенное, понял уже, что девчонка не просто так сорвалась из дому, а по причине, ему неведомой, но для нее очень весомой.
Несладно, по всему видать, живется девчонке в семье, непорядок там.
Потрепал макушку склоненной головы, волосы жестко зашуршали под рукой.
— Какой разговор, щас че-нибудь отыщем. Ты пока включи воду, пусть ванна нагреется.
Он не все вещи жены раздал, кое-что осталось на память, до чего-то просто руки не дошли. Нашлась для Ленки ночнушка, почти не одеванная, красивая, цветастая и не какая-нибудь синтетическая, а трикотажная.
Конечно, одежка его дебелой к старости супруги будет на худой девчушке как на пугале огородном, но другого-то нет, придется ей потерпеть.
Она стояла так же, вода тугой струей наполняла ванну.
— Вот, чистая, почти новая, не побрезгуй.
— Спасибо, ты иди.
И вдруг словно кто-то из баллончика обрызгал ей щеки темно-красной краской – так быстро тугой пунцовостью они налились; россыпи светло-коричневых веснушек от носа по скулам побурели на густой красноте.
— Тут на двери нет защелки…, — замолчала, не смея продолжить.
Пахомычу стало смешно вначале от ее глупых подозрений и страхов, он коротко хмыкнул: — Ха, ну ты даешь.
Но, видя, что перезреловишневый пожар не унимается, добавил серьезно.
— Нам с женой было незачем друг от друга запираться, ну а ты не бойся, я подглядывать не стану, смолоду не приучен к таким паскудным делам, так что мойся-грейся спокойно, я пока тебе постель сооружу.
После смерти Марии Пахомыч никаких перестановок в квартире не делал. В зале стоял роскошный диван, жена покупала для себя, она любила на нем отдыхать, здесь же и спала, рядом такое же массивное кресло. Сам Пахомыч в основном обретался в другой комнате, поменьше, там его мир: письменный стол с лампой, диванчик для отдыха и сна, комод с телевизором на нем и главное его богатство – книги, стеллажи с ними во всю длину торцовой стены под самый потолок, закрытые раздвижными дверцами.
