Пахомыч такое оставить без внимания не вправе.
— Вот, именно с этого и начинается рабство, с признания права владельца собственности делать все, што ему вздумается. Ты пойми, Саша, у нас с ними разное мировоззрение. Они думают, што это они благодетели, што они якобы дают нам работу, а мы должны твердо знать, што это мы для них благодетели, раз даем им возможность паразитировать на нас, до поры до времени.
Ленька вскинулся в радостном порыве.
— Щас Пахомыч выдаст, щас он все вывернет наизнанку.
— Лень, не паясничай, все вывернуто уже давно.
А Леня свое: — Ну да, ну да, давай про преданный коммунизм…
Пахомыч пока сдержан, но уже не в полной мере.
— Дурак ты, Леня, тебя в конуру собачью загнали, на цепи держат, ты рад миске баланды перед конурой и тявкаешь от счастья.
Леня привычно раздирает обеззубленный рот в улыбке.
— Во, молодец, Пахомыч, так нас, рабов проклятых.
Егор Пахомыч безнадежно махнул рукой, он стоял у стола, а все сидели и смотрели на него.
— А-а, че вам талдычить, вы щас погундите, пар вытравите и примете смиренно все, што вам навяжут.
Сидящий слева человек в очках, с остриженной наголо шарообразной головой и нечистым, в фурункулах лицом, Артур, вечный оппонент Пахомыча, язвительным тоном вставил.
— Тебе-то хорошо, Пахомыч, ты на пенсии, кинул заявление на стол начальнику и гуляй себе.
Пахомыч никому на работе не рассказывал о своей приемной дочери, не был настолько ни с кем близок душевно, поэтому промолчал.
Но была еще одна опаска, из-за которой Пахомыч не имел желания посвящать товарищей по работе в свою жизнь. За годы после контрреволюции средства массовой информации так поработали во славу свободы мысли и слова, что шутки на гомосексуальные и педофильные темы стали обычным явлением даже в рабочей среде. Однако эти шутки, долженствующие, вроде бы, бичевать грязные пороки, при постоянном употреблении стали отчасти двусмысленными и, наоборот, почти примирили работяг с ними, сделали их почти естественными. Егор же Пахомович, в силу своей специфической юности, подобные шутки не переносил надух. Он говорил таким шутникам: «Позорники, вы скоро при словах «голубое небо» будете похабно ухмыляться, вы даже небо готовы обгадить». Он боялся, что если вдруг товарищи узнают о его приемной дочке и начнутся какие-нибудь сальные шуточки, он может не сдержаться и искалечить кого-нибудь из шутников.
