— Лень, че стобой?
— Пахомыч, шуряк мой умер, помнишь, я тебе говорил, што его в больницу положили с пневмонией?
— Ну, помню. Пахомыч вытирал руки пучком ветоши.
— Так ты же говорил, его из реанимации перевели в общую палату? Вроде дело на поправку пошло?
— Ну да, перевели, а вот щас моя жена позвонила, умер. Жалко Славку, тридцать восемь лет всего.
В насосной шумно, гул работающих насосов затруднял разговор.
— Леня, пойдем в мою кандейку, чаю попьем и потолкуем.
В своей маленькой мастерской Пахомыч включил чайник, убрал с табуретки у стола гаечный ключ и отвертку.
— Садись, щас чай согреется, попьем, у меня конфеты есть.
Леня тяжко опустился на освобожденную табуретку.
— Я вот щас вспомнил тот разговор до обеда и начинаю понимать, што ты был прав, может, не во всем, но во многом. Жена моя ездила к Славке в больницу, разговаривала с врачом, тот сказал, што таких, с запущенной болезнью, полно. У людей кредиты, ипотеки, долги, дети малые, они боятся болеть, тянут до последнего, а потом умирают после осложнений. И, главное, молодые все: тридцать, сорок лет.
— Вот видишь, как тебя лично коснулось, так и стал прозревать. Такое по всей стране творится, из людей все силы высасывают, а потом выкидывают на маленькую пенсию, как на свалку. Помнишь, в том году мы проходили флюорографию? Вроде, в сентябре, помню, холодновато уже было. Я тогда разговорился с врачихой, спросил, почему так медленно принимают, мы же тогда не в поликлинике проходили, а просто на улице стояла машина, все мерзли. Так она и говорит, што одна работает, без помощницы, самой надо и снимки делать и записывать. Ей еще потом, после нас, нужно будет просвечивать школьников. Такая усталая была женщина, хотя и не старая, у них, значит, тоже оптимизировали штат.
Так што, Леня, готовься к худшему, оно еще впереди, собственники еще не до конца показали свою сущность.
— Не, Пахомыч, че ты так уж мрачно все видишь? Вот же подкинули по две тыщи. Все же прибавка.
— Лень, ты пойми, щас в мире такая тенденция, а у нас особенно она ярко проявляется – отобрать все, абсолютно все, а потом кинуть горсть медяков и орать на весь белый свет, выставляя себя благодетелем. Вот и нам кинули по две штуки, а тариф не прибавили. Так што это просто подачка.
Леня сидел задумчивый, опустив плечи и свесив между ними голову, вся его грузная фигура как-то скукожилась, будто усохла и голос прозвучавший был под стать облику, скрипучий, как высохшее дерево ветхой калитки у заброшенного дома.
