«Да што со мной такое, уж не помирать ли пришла пора? А што, страшно, Егорка, истяжут душу твою и предстанет она перед Господом держать ответ за грехи свои, бесчисленные, как песок морской? Если честно, страшновато, а, главное, горько от того, што почти ни один из них я не искупил. Даровал бы Господь дней жизни моей годов с пяток, может, што-то бы и искупил, да и Ленку охота поставить на ноги, подготовить к жизни хоть маленько».
Боль в правой руке раздула зыбь, Егор поднял голову, которая, оказывается, лежала лбом на столе, а горящая сигарета прижгла столешницу и начала жечь пальцы. «Надо пойти лечь».
Не раздеваясь, тяжело рухнул на диван, зыбь закачала голову и понесла ее в даль, далекую и кровавую.
* * *
Закатное солнце, как запекшаяся кровь, а кровь под закатным солнцем, как черная лужа. Кровь натекла из развороченного живота рядового Верхогляда, который упал с бруствера, пробитый осколком разорвавшегося перед самым окопом снаряда и лежал на дне, в двух шагах от сержанта Пахома Клетова. Рота пошла в контратаку, а сержант и комсорг роты висит на стойке обшивки окопа, висит и ничего не может поделать.
Немцы сегодня трижды атаковали их роту на южном фасе Курского выступа у хутора около балки, а вот теперь настал их черед и когда немцы начали пятиться, рота дружно и зло поднялась. Пахом одним из первых выпрыгнул на бруствер, у него подготовлена хорошая ступенька, он успел нагнуться и взять левой рукой свой «дегтярь», выпрямился и шагнул, рот непроизвольно разодрался для прущего изнутри рева «ура-а-а», с которым русский солдат веками налетал на врага, в этом протяжном «а-а-а» гибнул страх и рождалась уверенность в победе.
Снаряд рванул левее и впереди, Пахома вознесло прямо в беге и кинуло назад, в окоп, откуда он секунды назад выпрыгнул, кинуло спиной на стойку обшивки тыловой стенки. Он еще утром заметил этот выгнувшийся внутрь и треснувший под напором земли березовый кол, держащий доски обшивки, заметил и острый, длинный, как кинжал, расщеп древесины, направленный острием вверх, но не было времени отломить или отрубить его, да и забыл, честно говоря. И вот он висит на нем, а рядовой его отделения Верхогляд, который две недели назад получил письмо из родной деревни и плакал у него на плече об умершей матери, перестал тонко кричать и биться ногами о стенки окопа, затих, одна обмотка у него размоталась и грязно-кровавой замысловато-петлястой лентой опутала ноги.
