Ничем не мог он помочь солдату, он сам глубоко насажен, как кура на вертел, на расщепленную стойку. Боль сидит в нем глубоко слева, пониже лопатки и стоит ему пошевельнуться, как она мгновенно пронизывает его до самых пяток. Но больнее боли чувство вины за то, что он не с ребятами, не поддерживает их огнем своего пулемета и если дело дойдет до рукопашной, не крушит головы врагов прикладом «дегтяря». Угораздило же его, семипудового ражего мужичину, попасть в такое идиотское положение. Нет, надо как-то слазить с этого вертела. А как? Он головы поднять, чтобы посмотреть, что там, перед окопом, не может, сразу боль обжигает, и ноги безопорно повисли, едва касаясь каблуками сапог утоптанного дна окопа. Но надо, очень надо. Пахом проскреб каблуками до стенки, поджал ноги к ней, через боль завел руки за спину, оперся ладонями о шершавую поверхность досок и рванул себя вперед и вверх. Очередь боли прошила тело, упал лицом в просыпь махорки и вонь сгоревшего пороха, задев правой рукой ногу Верхогляда. Переждал полет очереди, стало полегче, встал, когда поставил ногу на ступеньку, боль опять густо застрекотала, но теперь уже было не до нее. Свой пулемет он не нашел, а винтовка Верхогляда лежала около окопа, хорошая «эсвэтэшка», но присыпана землей, как бы не заклинила, но другого ничего нет и некогда, винтовку в руку и туда, где перед балкой, среди пыльно-белых хат хутора кудрявыми сажно-черными завитушками рвался в бесконечную синеву неба столбище дыма и мельтешили фигурки людей.
…Егор проснулся или очнулся, а в глазах еще стояли события того дня и тот бой июля сорок третьего года, о котором рассказывал батя. Ему было по-настоящему страшно, до того реально он все видел, будто болезненное состояние, в котором он находился трансформировало рассказ отца в кадры кинохроники, да нет, нет, оно погрузило его в ту обстановку!
Он то как бы ощущал себя отцом, а то находился рядом с ним, невесомый и неотступный. Он, проснувшийся или очнувшийся, еще увидел, как отец бежал, немного согнувшись вправо, как наклонился над убитым, лежавшим лицом вверх своим дружком с самого Ржева Серегой Потаповым. Как из окопчика у разбитого немецкого пулемета поднял голову раненый немец с очками, повисшими на одной дужке, как потянулся рукой к лежащему поодаль автомату, а батя, набегая, ткнул ему дулом винтовки в свободный от очков глаз, увидел и содрогнулся, потому что из глазницы брызнул фонтанчик красного с беловатыми вкраплениями. У Егора тошнота блевотно комкала желудок от такого зрелища. И отчего-то крутилась в голове мысль, которая могла принадлежать только его отцу, но почему-то сейчас возникла у него, что найдись месяцем раньше у старшины роты сапоги сорок последнего размера для Верхогляда, когда их всех переобули из ботинок с обмотками в добротные кирзачи, не опутывала бы сейчас смертной петлей ноги убитого солдата эта кровью и пылью набухшая обмотка, будто ему было бы легче лежать мертвому в сапогах, чем в огромных разгвозданных ботинках. Он знал, что в том бою отец был ранен в бок навылет пулей, в госпитале ему попутно вытащили из спины отломок щепки. Рана зажила, не беспокоила, а осенью сорок четвертого у отца открылся туберкулез в левом легком и он был комиссован из армии вчистую.
