— Зачем ты так, Юля?
Она совсем в недоумении, когда он повернулся к ней, ее глаза округлены.
— Ты о чем?
— Нельзя молодым девушкам такие слова говорить, это оскорбляет душу.
Потрясение нарастало взрыдом глубоко обиженного ребенка.
— Да?! А они меня не оскорбляют?! Сами пьют и жрут, а меня на кухню выгнали?
Самая последняя фраза прозвучалакак жалоба голодного маленького человечка.
— Он колбасу принес, еще че-то вкусное.
Догадка оформлялась в мысль на ходу, успел бросить ей: «Подожди, Юль, я мигом».
Подпитанная горячительным компания попарно и очень оживленно беседовала, на столе уже обычный бардак мужского застолья.
— О, Егор, ты где застрял?
— Егорка, сам наливай себе.
— Он Юльку кадрит, — это Илюха слюнявыми губами.
Бригадир Колян, мощный, даже можно сказать кабанеющий от богатых домашних, в кастрюльке носимых, обедов, укорил солидным голосом: «Егор, негоже товарищей менять на бабу». А потом, увидев, как Егор отрезал изрядный круг колбасы и сгреб в ладонь несколько кусочков хлеба, добавил уже другим, игривым голосом: «Ты че ее, за жратву укатываешь?»
Егор полоснул бригадира таким режущим высверком зрачков, тот аж поежился.
— Колян, тебе не идет быть пошляком.
Юля сидела, поставив локоть на подоконник, а щеку на кулачок и смотрела в совсем потемневшее заоконье.
— На, Юля, поешь.
Голова повернулась, не оторвавшись от кулачка.
— Зачем, я же не просила?
— Просто мне нравится угощать тебя.
— Просто-просто?
В зрачках яркие точки, не похожие на отражение лампочки.
— А што, угощают с какой-то выгодой?
— Всяко бывает.
Егору впору покраснеть, физиология-то иногда прорывалась, когда взгляд нечаянно притормаживал на островерхих выступах под платьем или на мягко-округлых неприкрытых коленках, на всем бурно прущем женском в Юле. В попытке скрыть свое смущение он сказал довольно грубовато.
— Да на, бери, а то выкину в форточку.
Она взяла колбасу и хлеб, а он достал сигареты, закурил.
Она ела, а он стоял лицом к стеклу и курил.
— Спасибо.
— На здоровье.
