По логике, ему нужно было заканчивать разговор и уходить. Но какая к черту, логика, если сидящий рядом человек нуждается в поддержке, он одинок, он бесприютен в этом безжалостном мире секционного дома, здесь ее внутренний свет, одухотворяющий тварную природу человека, зальют отходами жизнедеятельности, заплюют и захаркают.
Что ждет дальше Юлю, если мать, для которой плод ее чрева должен быть дороже собственной жизни, выгоняет девочку на кухню, где частенько бродяги устраивают оргии, выгоняет ради скотского соития, а дочь это знает и понимает, что для матери она обуза, которую приходится терпеть? Что вырастет из такой дочери?
А что может сделать он, Егор, посторонний человек? Полюбоваться ее красотой , угостить яблоками и колбасой, поохать-поахать над ее бедами?
Можно полюбоваться, даже повосторгаться, как восторгается неравнодушный к красоте человек, увидев вдруг посреди зловонной помойки одиноко вознесшуюся ромашку. Он будет стоять и любоваться едва приметно трепещущим зеленым стебельком и дивными ослепительно-белыми лепестками, восторг же его будет возрастать от того, что это чудо выросло рядом со ржавой консервной банкой и прямо из рыбьих кишок и хвостов, словно попирая свое красотой мерзость человеческого бытия и утверждая божественную красоту мироздания.
Однако нормальный человек не станет срывать цветок, понимая, что дома в вазе с водой цветок быстро завянет, цветы в вазе не цветут и остаётся только любоваться им здесь, на помойке, отводя глаза от ржавой банки и рыбьих потрохов.
Но это цветок, а человека-то можно переместить в другое место, где он вполне приживется и расцветет куда красивее, чем в этих трущобах. Легко подумать, а сделать практически невозможно. Но хоть что-то надо попытаться предпринять!
Он так и стоял, облокотившись о подоконник, смотрел в темное стекло как в будку, она так же сидела на стуле, оба молчали.
Внезапно донеслись громкие мужские голоса и так же внезапно стихли, шаги по коридору. Егор рывком отдернул с кисти рукав шерстяного пуловера, поворачивая руку к свету, оказывается, больше часа прошло с момента его прихода на кухню. И он заторопился, боясь чьего-нибудь вмешательства.
— Юля, мне скоро, наверно, придется уйти, но я хотел бы еще с тобой увидеться, ты не возражаешь?
Шаги кухни не достигли, открылась дверь в туалет.
Поднятое лицо выражало озадаченность, на юных лицах, еще не научившихся управлять лицевыми мышцами для маскировки чувств, они читаются легко, как крупный текст в книге.
— А зачем?
Зачем? Разве возможно коротко и понятно объяснить человеку, почему хочется его видеть, общаться с ним?
Да всегда ли и сам желающий может полностью понять причину своего душевного влечения?
