Как не сможет человек объяснить себе, почему он вдруг в лесу или в поле замирает перед каким-нибудь деревцем или открывшимся видом, немеет от восхищения.
Да ему и не нужны никакие объяснения, просто это деревце или этот вид соответствуют его пониманию прекрасного и он стоит и наслаждается увиденным. Не объяснишь.
— Ну, пообщаемся, хочешь, в кино сходим?
— В кино можно, только у меня денег нету.
У Егора потащило губы в улыбку.
— Глупая ты, я же приглашаю, а у меня деньги есть.
И тут вдруг он, не додумав даже мысль до конца, а поддавшись мгновенному желанию хоть чем-то ее порадовать, полез в карман брюк, достал пачечку из нескольких сложенных пополам десяток, отделил одну и протянул Юле.
— На, Юля, купишь себе што-нибудь вкусное.
Обомлелость тоже читалась отчетливо.
— Мне!? Столько?!
Больше рубля она в руках не держала, это точно.
— Тебе, тебе. Бери.
Рука несмело и не быстро поднялась с колен, потянулась, замерла и упала обратно.
— Нет, не возьму.
— Да почему, я ж дарю тебе?
В интонациях прозвучавшей ответной фразы, кроме констатации неизбежных последствий, еще многое вместилось: и горечь от человеческой подлости, и сожаление о невозможности получить такие деньги, и тихая печаль, да и еще нечто, не переводимое с языка чувств на язык слов.
— Ты же потом за эти деньги начнешь приставать ко мне, все вы такие.
Уж лучше бы в лицо плюнула, чем в душу. Егор сдержался, правда, потом зубы заныли, так крепко их стиснул
В его ответе одна печаль.
— Не считай всех людей мерзавцами, жить будет невыносимо.
Сложенная пополам бумажка так и высовывалась из пальцев его полувытянутой руки. Егор немного приклонился к ней и выпустил банкноту из пальцев, она встала торчмя в складке платья.
— Все равно мы больше не увидимся, пусть это будет подарок на память обо мне.
От неудобного стояния затекла нога, в юности попавшая в переделку, отходил с заметной прихромкой.
— Егор, не уходи.
Куда девалась скованность ноги – на одном месте крутанулся в противоположную сторону.
Виноватость сдобрилась лукавством и получилось совершенно изумительное очарованье девичьего лица.
Десятка в ее ладони, а грубоватые слова прятали другое, трогательное, но которое стыдливость мешала открыто показывать.
