Горе вывернулось из-под хмеля, только что брошенная рука обхватила бугроватый затылок товарища, подтянула его голову к своей, лоб ко лбу,обе с наклоненными лицами.
— Эх, Илюха, Илюха, мы с тобой оба соучастники убийства. Не знаю, как ты, а мне до конца дней своих не искупить вины перед Юлечкой.
Молчали лоб об лоб, не было слов, да и не нужны они в такую минуту.
Потом начали опорожнять вторую бутылку. Илья, освободившись признанием, снова стал словоохотлив. Он рассказывал, как соседи и их гости постоянно над ним издевались, придирались к нему, а он боялся дать им отпор, а вот теперь он не боится, он освободился от унизительного страха и ему стало легко.
Егор слушал вполуха, у него на душе опять стало полынно-полынно и тоскливо, а Илья вдруг, как обычно делают нетрезвые люди, неожиданно сменил тему.
— Егорка, скажи, ты сколько отсидел?
Не по нраву такой вопрос Егору, но что-то ответить придется, тут не отмолчишься, этим только раззадоришь Илью.
— А с чево ты взял, што я сидел?
— Я че, по-твоему, совсем дурак? Я умею ана-пи… -, язык Ильи пошел вразнос, но он вернул все же его в норму, — а-на-ли-зи-ро-вать, во.
— Ну и че ты там наа…а, — у Егора тоже речевой аппарат начал пробуксовывать и ему пришлось приложить усилия, — наализировал?
— У-у, много чево. Слова твои, поступки. Ты скажи мне одному, я никому, — палец шел ко рту неровным путем, — я молчок, могила.
— Ладно, одному тебе скажу, только ты не вздумай балабонить, лады?
— Не-е, Егорка, ни в жисть.
— Было дело по молодости, пятерку отсидел. И все, больше не спрашивай, как да за што. Пойду-ка я отолью.
Егора покачнуло, когда вставал с койки, но встав, утвердился прочно.
В коридоре свет лишь от дальней, в самом конце, там, где дверь в комнату Зинки, лампочки. Дошел до двери туалета и встал, все, мозг, хоть и залитый туманом хмеля, вдруг воспротивился заходить и справлять малую нужду в том самом месте, где закончилась земная жизнь Юли. Егор понял, что не сможет открыть эту дверь и пошел на кухню, где и облегчился в раковину, а потом долго смывал водой свой вынужденный грех.
В комнате его ждал сюрприз. На столе стояла еще одна полная бутылка, и лежала большая соленая селедина, в развернутой газете. Илья доволен, видно по пьяно-сладкой улыбке.
— Откуда такая роскошь?
— Да был еще пузырь на всякий пожарный.
— А рыба?
