У Егора, ошарашенного немыслимостью услышанного, отпала вниз челюсть, а Илюха ошарашивал дальше.
— Это вызвало такой кайф, такой оргазм, што после этого я погиб. Мне уже никто не нужен ни в жизни, ни в воображении, только мама. Я понимаю, што это самый мерзкий грех изо всех существующих, но поделать с собой уже ничего не могу и не смогу.
Смолк, сидел с опущенными плечами, руки на коленях. Молчал и Егор, сплющенный морально неподъемным пороком. Тишина затаилась, готовясь к взрыву.
Илья первый нарушил молчание.
— Ну че ты молчишь, Егор? Я с тобой единственным поделился. Посоветуй, што мне делать?
Хмель вернулся в Егора и слился с яростью.
— Посоветовать!?! Я те посоветую, паскуда, возьми ремень и удавись на нем, а я тебе помогу! Ты хоть понимаешь, че ты натворил?! Ты самое святое в человеке опоганил! В лагере сказал бы такое, тебя зы запинали насмерть.
Илья медленно встал со стула, обошел его, руки висели плетями, кряжистое тело с широкими плечами сейчас имело жалкий вид, оно ссутулилось, съежилось, шаркающими шагами он подошел к древнему шифоньеру, стоящему вдоль стены, за койкой, открыл заскрипевшую дверцу и неуклюже присел. Но все это не могло залить пожар ярости у Егора.
— Ублюдок, ты куда пошел? — крикнул он Илье, когда тот только поднялся.
Илья вставал, будто у него коленки заржавели, в руке большой белый моток вроде пряжи, не разглядеть было, встал он полубоком. А вот когда повернулся и шагнул к столу, стало видно, что это капроновая веревка. Он ее подавал Егору и говорил спокойно, отстраненно и тихо.
— На, Егор, повесь меня, над дверью вбит крюк, я давно вбил. Не бойся, я напишу записку, што я сам и объясню почему, но не правду напишу, а то меня и хоронить никто не будет.
Его спокойствие подействовало как пена на бурлящую лаву ярости, которая требовала избить Илью в кровь, в брызги из кровавого месива и даже затянуть петлю на его шее.
— Да ты че, Илюха, — приходил в себя Егор.
Теперь уже и веревка вызывала у Егора неприятное чувство. Он соскочил с койки, вырвал клубок у Ильи из руки, подошел к окну и выбросил его в форточку, со злым размахом.
— Вот так, Илюха. Грех грехом не искупается.
Илья все так и стоял в прежней позе, Егор обнял его за плечо со спины.
— Пойдем, выпьем и подумаем, как тебе быть.
Почти насильно подвел Илью к столу, усадил его, налил в стаканы грамм по сто.
— Держи, — Илья не реагировал, пришлось поднять его руку и вставить в нее граненую посудину, — держи, говорю.
