— Ты куда разогнался?
— Да я … я.
Опять поняла Маша, по лицу прочитала все его муки. Положила ладонь ему на щеку.
— Не надо, милый, не поможет. Пойдем, ляжем, я буду душу твою врачевать.
Так же мягко, но настойчиво повлекла его назад, к дивану, служащим ложем супругов. Легли, Маша положила теплую руку ему на грудь и заговорила в заклеенную щеку.
— Скажи-ка, сколько ей было, этой девочке?
— Пятнадцать доходило.
— А тебя больше всего што так поразило, то, што она такая молодая была или што так страшно жизнь закончила?
— Да, наверно, как раз все вместе. Я видел насильственную смерть, не раз, не это главное. Понимаешь, тогда, во время разговора на кухне я увидел в ней што-то такое нежное, хрупкое и беззащитное, какую-то нежность душевную, трудно это объяснить. Я вообще после этого по-другому взглянул на весь род человеческий. Как же мы подлы и жестоки, как мы губим окружающих, иногда по злому умыслу, а иногда просто пóходя. Все бы только для себя, ради себя.
Маша погладила его дальнюю, здоровую щеку.
— Не надо так обобщать. Не все люди такие. У тебя просто в связи с этой смертью случился приступ черной меланхолии.
— А-а, приступ, погляди вокруг, люди начинают с ума сходить ради денег, тряпок, удовольствий.
— Я-то гляжу. Катюшка вон сама не своя из-за того, што папуля захворал, Костя рвался к тебе уроки поделать, тоже расстроился. Они тебя любят, я люблю, а ты говоришь, все подлые.
— Маш, да я не о близких.
— И о дальних не надо. Вон дядь Сережа с третьего этажа, фронтовик который, он не то што последнюю рубашку, он последний кусок хлеба отдаст, а ты говоришь.
Она так стройно мыслила и говорила так доказательно, что возразить было невозможно.
— А об этой девчонке, Юле, да? Я тебе вот што скажу. Может, это и к лучшему, што она молодая умерла. Да ты погоди, дослушай, — в ответ на его попытку возразить, — Да, может, и к лучшему. Ее в этом гадюшнике развратили бы окончательно, рано или позже, и прожила б она жизнь подлую и горькую, а так она ушла, только ступив на порог этой подлой жизни и не приняв ее. Што сама себя убила, конешно, нехорошо, ну да это несмышленой, я думаю, простится. Кто-то же там, наверху, есть и он всем воздаст по делам их.
Оба помолчали, Егор обдумывал сказанное женой.
— Мам, мам-а.
— Ой, пойду, Катюшка зовет.
То, что сказала Маша, было хоть как-то приемлемо, без этого произошедшее просто отвратительно-бессмысленно.
