Мягкие струистые волосы ласково перетекали в мужских пальцах, просачивались сквозь кулак, но жестко вздернули кверху голову хозяйки, явив покорные и печальные глаза, как у коровушки, ощутившей нож у горла и понявшей свою обреченность.
Голос у Пахомыча как лязг стальных сочленений.
— Я ж тебе говорил, што за такие мысли и речи я тебя выкину за порог. Говорил?
Выдох: — Говорил.
— Так вот, если еще хоть раз я услышу. Поняла меня?
Выдох благодарный: — Поняла.
— А теперь иди садись обратно на стул и будем думать, как быть.
Двигалась заводной куклой.
— Скажи-ка мне сначала, откуда в тебе эти мысли грязные? К тебе што, всерьез приставали?
Она от стыда голову угнула вниз до самого предела.
— Еще как. И дядька Степка лез, скоко раз, я говорю, матери скажу, а он смеется. И Серега там есть еще, ему семнадцать, тоже лез.
— А ты матери говорила?
— Да говорила один раз, а она мне «Не болтай че попало». Ей лишь бы Степка деньги добывал, ей Вадьку кормить и лечить надо, у него этот, как его, паралич детский какой-то.
— А он добывает?
— Добывает. Уезжает в город недели на три, четыре, приезжает с деньгами и пьет.
Нет, эту девочку он не отпустит туда, где она рано или чуть позже попадет в лапы дядьки Степки либо Сереги. Решение окончательное и пересмотру не подлежит.
— Ну хорошо, в основном понятно. Так, ладно. Перво-наперво запомни вот што. Единственный путь к близости между мужчиной и женщиной – это любовь, все остальное скотство, которое человека в конце концов превращает в животное. О пережитом забудь, будто его и не было. Если все сложится и будешь жить у меня, то такого с тобой больше никогда не случится, я не позволю, а я еще пока в силе.
Пахомыч малость подзавелся от собственных слов, напряг солидных размеров кулак и весь его обнаженный торс заветвился крупными длинными мышцами.
Ленка из всего сказанного уловила главное для себя – она будет жить здесь, глазенки на поднятом из стыдливой понурости лице взыграли переливами лучистости.
Пахомыч слеповат вблизи, а вдаль еще глазаст, углядел.
— Ты глазами-то пока не сияй, ишшо не все обмозговано, очень все непросто.
Это для нее не довод, тем более ее мысли уже в другой сфере вращаются.
— Пахомыч, вот ты про любовь говорил, а сам-то ты любил?
Вопросец с ехидцей начертался на быстроподвижном лице.
