Голос у Кати напряженный, то ли дома неприятности или все же смерть отца повлияла. Пахомыч быстро побрился и умылся, наскоро позавтракал, написал Ленке записку, чтобы не трезвонила зазря.
Майское утречко оказалось довольно прохладным и хмуроватым, мясистые серые облака со светлыми брюшками заполонили небосвод почти сплошь, лишь в редких просветах голубело небо.
Пахомыч застегнул замок легкой куртки. Он позвонил в домофон, поэтому дверь квартиры была приотворена. Катя на кухне, оттуда: – Проходи, дядь Егор. Она не накрашена, оттого лицо ее проще и милее, короткий обтягивающий халатик отчетливо выделял молодые женские формы, особо взгляд почему-то ушибали круглые коленки. На кухне заметно похозяйничала женская рука и она теперь почти не походила на то место, где больной неопрятный человек насыщал требующий, недужный организм.
На столе непочатая узкогорлая бутылка какого-то вина с многоцветной этикеткой, два бокала, блюдечко с ломтиками сыра сиротствовало в отсутствие других закусок.
— По какому поводу намечается выпивка?
— Седня не девять дней, но все равно помянем отца. Открой бутылку.
Пахомыч сполоснул руки над раковиной, полотенце висело рядом на крючке, непривычно, раньше его здесь не было. Открыл косовисящую дверцу стенного шкафчика, она противно скрипнула, сколько раз он хотед ее отремонтировать, но так и не собрался.
Достал из ящика стальную вилку, он знал, что в отсутствие штопора пробку лучше всего вдавить внутрь, набулькал по половинке бокала.
— Ну давай помянем. Пусть земля будет пухом Сергею.
Вкус не соответствовал красоте этикетки.
Взял узкую полоску сыра и целиком забросил ее в рот.
— Я покурю?
— Кури, кури, только я пепельницу выбросила, возьми блюдце.
Пахомыч сходил к темнушке, принес сигареты и зажигалку.
— Дай мне тоже сигаретку.
— Ты ж не куришь?
— Иногда балуюсь.
— Не стоит, Кать, это такая зараза, потом не отвяжется.
— А че в жизни не зараза?
Закурили, Катя положила ногу на ногу, ей было не совсем удобно, мешал угол стола, она сидела, зажатая между тумбочкой и столом, но все же сделала, что хотела, халатик принудительно поднялся выше по ногам, заголяя белую полноту уже не ноги, а ляжки. Пахомыч почти рядом, лишь стол углом своим отделяет их, ему все видно, но он старается отводить глаза.
