И прекрасное лицо злой личиной бывает.
— По-твоему, мой дед диверсии совершал или с немцами сотрудничал?
— Откуда я знаю, где он был, что делал, и за что осуждён был.
— Да пошёл ты, идиот конченый.
Дверцей хлопнула так, что машину тряхануло.
Сергей рывком пиво взял, глотки тоже рывками, сигарету, зажигалку – всё рвуще, дым всасывал, как горячий суп с ложки.
Но пыл спора остывал в холодающем воздухе весеннего вечера.
«Дурак я всё же, идиот действительно. Видимо, я её потерял. Из-за политики. Ой, придурок».
Высокие ноги нервно переступали, отдаляясь и бёдра качались сердито. «Ну нет, свою вину я искуплю».
Пересесть за руль, завести машину и рвануть, визгнув колёсами по слежалому грунту хватило десятка секунд, дверцу захлопывал на ходу.
Послушная «ласточка» по дуге обогнала девушку, руль быстро вправо, тормоз и газ одновременно выжал, машина ошалело вертанулась на сто восемьдесят градусов и встала в метре от не менее ошалевшей Тани.
— Дурак, так ведь и задавить можно. А водитель уже стоял на одном колене пред ней.
— Танечка, богиня грёз моих, ссыпь гнев очей твоих на мою склонённую забубенную головушку. Но ссыпался и рассыпался вокруг чистого колокольчикова звона смех.
— Сережка, на тебя невозможно обижаться, ты умеешь сказать так, что злость мигом уходит.
«Серёжка» занозой с больно-сладким уколом вошла в сердце.
— Я не встану, пока ты не скажешь, что я прощён.
— У, вредина.
Голос рядом, она вприсядку и поднимает его голову.
— Да прощён, прощён. Скажи, а почему на одном колене стоишь, а не на двух?
— На оба колена встают перед иконой, перед царём или перед плахой с топором, а на одно рыцари перед дамой и влюблённые перед любимой.
— Любимой? Это признание?
— Считай так. А в подтверждение и примирение разреши коснуться твоих сладких уст, только коснуться.
— Только коснуться.
Губы приблизила, его горазды бы впиться, но и так дольше касания прилепились. Встречные, но явно нехотя, отлепились.
— Хватит.
Снова звон колокольца.
— Представляешь, кто-нибудь посмотрит, стоят двое на корточках и коленях посреди поля и целуются.