— Таня, держи меня, не то я упаду сейчас. Выходит, я больше трёх месяцев добивался тебя, а ты со мной играла?
Потоп улыбки и блеск молодых зубов.
— На один раз мне не надо, поэтому нужно было убедиться в силе твоей страсти.
— И распалить её до солнечной температуры?
Смех звоном поддужного колокольчика раскатился над гладью воды.
— Не обижайся, Серёженька, мы, женщины, хотим постоянства и надёжности, хотя бы и относительных. Поцелуй меня.
Ну как обижаться на неё, губки приоткрытые, к тому же тянутся и просят впиться в них. Слились губами, щеками и носами. Танечкина правая рука, скользя и гладя, двинулась вниз по спине, на бедре завернула внутрь, просунулась между телами, и ладонь накрыла плавки, внутри которых начался процесс стремительного роста. Надо отклеиваться от сладкой мухоловки, иначе, об иначе лучше не думать. Потребовалось усилие, и немалое.
— Тань, не растравливай, ночь будет вся наша.
— Вот именно, что ночь, а то всё гараж, да гараж. Повтори мне те стихи, ну, помнишь, те, которые ты сочинил, когда меня добивался, про плаху.
— А, помню конечно, они родились от большой страсти.
«Ты красива до ярости, до исступленья,
До разрыва аорты и всех вен, и всех жил.
Ночь с тобой, и во искупленье,
Я на плаху бы жизнь положил.»
А Таня опять придвинулась и губки раскрылись.
— Таня, уймись. Сергей нагнулся. Черпанул ладонями водички и резко плеснул на девушку. Взвизг остался за спиной, два быстрых шага поглубже, нырок, перехват горла резкой сменой температуры, вынырнул через несколько метров и пошёл саженками рассекать воду к середине. Малость притомился, сменил стиль плавания. Смотрел, как руки соединялись ладонями впереди тела под тонким слоем синей текучести, потом одновременно разводились в стороны, создавая за собой движением крошечные волны с белыми гребешками сверху. Поднял голову к солнышку, левый глаз закрыл, другой прижмурил. В узком зазоре меж мокрыми веками, то ли на ресницах, не различить, возникло пять белейших, необыкновенно белых столбиков, они жили в пульсации, в мельтешении, то разбухали едва не до слияния, а то истончались в блескучие паутинки.
Зазор, что ли, изменился, пропали столбики. Зато радуга расцветила амбразурную щель глаза. Таких красок, такой яркости двуглазым полнораскрытым зрением не доводилось Сергею наблюдать. Малёхонькая, крутодугая, замкнутая снизу по горизонту чёткой линией. Смотрел и плыл, плыл и смотрел.
