— А почему не позвонил?
Глаза опять опрокинулись на мокрую ткань.
В непонятное ввергнут Дмитрий, в необъясняемое.
«Я виделся с ней один раз, всего один раз. Маленько лобзались, маленько обжимались, я думал, она уж забыла меня, а тут вдруг такое! Влюбилась? С первого взгляда? Не игра ли?
Нет, такое не сыграешь.
Помалу успокоил её, разделся, сели, закурили. Место, где они сидели, не пляж, ничем не оборудовано, песка почти нет, камни и обломки бетонных плит, народу здесь и в купальный сезон маловато, а теперь, после Ильина дня, они совсем одни на всю обозримость во все стороны.
Подсохли глазки девичьи, только слипшиеся реснички напоминают о былых слезах, без краски они доверчивы и уже улыбчивы.
— Дим, я вижу, ты удивлён, я тебе потом всё объясню.
Пойдём, как тогда поплаваем.
Он так же держал её в воде на руках, однако без вольностей, опять они зашли-заплыли поглубже. Она стояла на цыпочках, лицо её вровень с его, близкое и серьёзное.
— Ты сегодня сдержан, а зря.
Меня целовать не хочешь?
— Хочу, но какая – то преграда стоит между нами.
— С моей стороны нету никакой преграды. Я тебе честно говорю, я хочу тебя. Ты же звал меня в гараж, так поехали.
Или расхотел?
Нет, я очень тебя хочу, но мне многое непонятно, а это сдерживает.
— Што непонятно? Што незнакомая почти девушка вешается на шею немолодому мужчине?
— Да, нечто подобное.
— И ты ищешь здесь подвох?
— Не подвох, но што-то такое.
— Какие вы, мужики, иногда бываете глупые.
Рассмеялась внезапно, звонкими переливами.
— Я только сейчас увидела у тебя пятнышко грязи в усах, смешное такое, тёмное под русой сединой. На работе испачкался?
— Да, я сегодня первую смену вышел после отпуска и сразу загнали в мазут.
— Бедненький, дай я тебе вытру его.
Люда большим пальцем тёрла жёсткость усов, а лицо её всё ближе и губки всё больше приоткрытые.
Пала преграда. Она стонуще оторвала губы.
— Неси меня на берег.
В гараж не поехали, их принял в свою непролазную, буйную глубину прибрежный кустарник, утаил от завидущих людских взоров…..
…. Нескоро вернулись к брошенным покрывалам, их озорной ветришка позаворачивал углами на маленький трёхветочный кустик, настырно тянущийся к солнышку из громоздья обкатанной гальки.
Предвечернее солнце не жаряще ластилось к загорелому телу мужчины, пунцовило на повёрнутой к нему девичьей голове изящное ушко, он лежал, она сидела над ним.
— Дим, тебе хорошо было со мной?
— Бесподобно, неповторимо.
— Сейчас уже не ждёшь подвоха?
— Нет, но ты знаешь, я староват уже и отвык от того, что могу возжечь страсть у юной особы, да так скоропостижно.
И второе — твой Федя.
Он, видимо, близкий тебе человек и он ревнивец.
Я, получается, отнимаю тебя у него, обладаю его женщиной, для моей совести это сильный удар. Мне по годам грехи уже надо замаливать, а я их всё совершаю, всё коплю.
