— Спасибочки. Тут такое дело. Взял ее один ментяра, по-хорошему взял, за деньги, хотя мог бы и так, в отработку, а если б не понравилась, кинул бы на общак. А он заплатил, ну и на природу они поехали, значит. Опосля всего мент поддал и уснул, а она его ошмонала и сдернула оттуда. Ну, естественно, менты ее и выловили. Пусть подубасят курву, вправят, можа, мозги на место, а можа и посадят.
— Тебя звать как?
— Зови Дроля.
— Дроля, а ты не знаешь ее адрес?
— Знала бы даже, не сказала. Не лезь, парень, в это дело, наживешь иначе себе геморрой во всю голову.
Улыбка есть внешнее проявление приятного внутреннего состояния, она способна зубилом по камню выделанное лицо превратить в милейшее женственное личико.
Такая вот метаморфоза и произошла с Дролей, чуточку лишь подпорчивали общее впечатление крупные желтые, как у изработанного мерина, зубы.
— Слушай, Толик же, кажись, ты бери меня, а …
Прочитала нечто на его лице и опережая возражения, зачастила.
— Да ты не подумай, я много не возьму, двадцатку дашь и будя, а я тебя так ублажу, век не забудешь.
— Дроля, ты извини меня, пожалуйста, нет у меня настроения на это дело.
Улыбка ломалась, она пыталась удержать ее.
— Я подниму его и все остальное прочее подниму, я умею, а, Толя?
Ответ угадывала, обломки улыбки вжались с губами в зубы, образовалась горестная тонкая линия, из нее выцедилось.
— Вот так вы все, вам подавай помоложе, а што они могут, вертихвостки мокрощелые. С ними те дела делать, все равно, што глотать непрожеванный чай.
Анатолий удивленно хохотнул.
— Ну ты сказанула. Как это — «непрожеванный чай»?
— А вот как сказала, так и есть, значит, не понять вкуса.
— Понятно. Но ты не обижайся на меня, я действительно не настроен. А тебе самой-то зачем работать, ты же вроде командир у них? Долю с них имеешь.
— Какую долю, не долю, а дулю. Я им, дурам, на эту долю резинки беру, ну и тампоны там всякие. А они мне еще выговаривают, што они пашут, а меня редко берут.
— А я вот все никак не могу понять, што вас заставляет сюда идти, неужели нельзя найти нормальную работу?
Горестная линия во время разговора постепенно обретала полноту губ и сейчас они одним краем дернулись вниз.
— Эх, Толик, ты в натуре наивный мужик, хоть и не молодой. Да если тебе обсказать мою жизнь, у тебя крыша съедет.
— Тогда лучше не надо, хреново будет с набекрененной крышей.
— То-то и оно.
— Ладно, Дроля, поеду я, прощевай. Инка появится, скажи, пусть позвонит мне.
